Тыну Сойдла (С-Пб) КЛАДОВАЯ СОЛНЦА. МНОГОВЕКОВОЙ СОН МУДРОСТИ СРЕДИ РЕКВИЗИТА СКАЗОК И КОРНЕЙ СЛОВ: СВАРОГ И КОЩЕЙ.

Цивилизации расцветают и приходят в упадок, религиозные и философские системы завоевывают значительную часть мира и затем исчезают в темноте забвения. Существуют ли в неблагополучные темные столетия и тысячелетия пути спасения и временные убежища для завоеваний духа и мысли?
Ранее мы выдвинули гипотезу о том, что в индивидуальном сознании семена мифологических образов скрываются внутри сигналов синхронизации памяти и сознания (Shapiro and Soidla, 2004, Soidla, 2004). В этом случае можно предполагать, что после гибели старых культурно-религиозных парадигм, эти консервативные, для коротких исторических периодов практически неизменные семена могут породить новые, по своей глубинной структуре близкие к уничтоженным.
Здесь мы рассматриваем, пожалуй, менее гипотетическую, возможность того, что в периоды катастроф и потрясений некоторые элементы старых философских концепций могут зацепиться за фрагменты тех или иных популярных образов и имен, как пассажир после крушения за обломки корабля. В итоге, подобные элементы могут выжить в «периферийных нишах» культуры.
Будут представлены некоторые примеры спасения определенных метафизических конструкций после одной из древних катастроф — цивилизационного разрыва при разделении индо-европейских народов. Как спаслись приводимые здесь материалы? Снабжаются ли особо важные мировоззренческие материалы в сознании элементами, которые позволяют выживать во время катастроф? Метафизическим «клеем», который помогает сращиванию с другими элементами языка, и особым «блеском», привлекающим и взрослых и детей? Или параллельно этому они в форме сжатых информационных «семян» находят путь в наследственный фонд «знаков синхронизации»? Были ли вовлечены в этот процесс сберегающий сон и исцеляющая метаморфоза («окукливание») в знаках синхронизации, в трюме ковчегов Атмана, скользящих по ритмическим, повторяющимся волнам памяти-сознания? Или эти конструкции просто оказались погребенными в кладовой родного языка среди редко употребляемого хлама корней слов, вне давления злобы дня новых варварских времен? Похоже на то: мы застаем их, в состоянии полу-пробуждения в детской комнате сказок, куда, волею случая, переселились некоторые подходящие на роль игрушек предметы из кладовой, чтобы приобрести новую жизнь в игре. По существу на такие вопросы трудно отвечать, и поэтому мы перешли на более амбивалентный язык метафор, в надежде на то, что такой язык может пробудить знание внутри нашего незнания, иными словами, интуицию.
В более краткой форме приводимый ниже материал был опубликован в этом году в новом Индийском журнале Sutra (Soidla, 2008).
Кощей (Кащей) является хранителем сокровищ, похитителем красавиц и главным анти-героем (врагом героя) во многих Русских сказках. Образ Кощея знаком большинству из нас. Это костлявый злой старик. Неудивительно, поэтому, что имя Кощей часто выводят из слова «кость». В своем фундаментальном трехтомнике Афанасьев (1995) отмечает, что «в старославянских памятниках слово кощь, кошть попадается исключи¬тельно в значении: сухой, тощий, худой телом, и, очевидно, стоит в ближайшем родстве со словом кость, как прилагательное к существительному; глагол же окосте¬неть употребляется в смысле: застыть, оцепенеть, сделаться твердым, как кость или камень, от сильного холода.»… «На основании этого лингвистического указания долж¬но думать, что название Кощей принималось сначала как эпитет, а потом — и как собственное имя демона — иссушителя дождевой влаги, представителя темных туч, окованных стужею; в зимнее время года тучи как бы застывают, пре¬вращаются в камни и не дают более плодоносных дождей, а вследствие того и сама земля лишается своей производительной силы. До сих пор именем Кощея называ¬ют старых скряг, иссохших от скупости и дрожащих над затаенным сокровищем (= золотом солнечных лучей и живительною влагою дождя).» В ряде сказок «Кощей представляется заключенным в железные оковы пленником. Согласно с этим, слово кощей упот-ребляется в древних памятниках в значении пленника … и раба.»… «Смерть Кощея сокрыта далеко: на море на окиане, на острове на Буяне есть зеленый дуб, под тем дубом зарыт железной сундук, в том сундуке заяц, в зайце утка, а в утке яйцо; стоит только добыть это яйцо и сжать его в руке, как тотчас же Кощей начинает чувствовать страшную боль; стоит только раздавить яйцо — и Кощей мгновенно умирает». Иногда в список живых существ, скрывающих Кощееву смерть, добавляется щука. В некоторых вариантах сказок внутри яйца находится игла, и смерть Кощея наступает тогда, когда у иглы отламывается кончик.
Тилак в своей знаменитой и вдохновляющей книге (Tilak, 1903, русский перевод Тилак, 2002), рассуждая о гипотетической прародине индо-европейских народов за полярным кругом, включил в косвенные доказательства этого положения и образ Кощея, как представителя сил мрака, холода и смерти.
Ряд остроумных догадок о возможном происхождении этого образа высказывает Демин (2007). В частности он склоняется к тому, что древнее имя Кощея — Кош (этот корень мы встречаем и в современном, вполне подходящем для этого златолюбивого героя слове «кошелек».)
В его блестящем анализе отсутствует только одно, но на наш взгляд самое главное звено.
У тех, кто увлекался йогой, слово «кош» вызывает в памяти «коша». Как формулировано в Тайттирия Упанишаде, Веданта рассматривает пять оболочек, обволакивающих Истинное Я (Атман): Annamaya kosha (оболочка или тело пищи), Pranamaya kosha (оболочка дыхания), Manomaya kosha (оболочка ума), Vijnanamaya kosha (оболочка интуиции), Anandamaya kosha (оболочка блаженства) (Feuerstein, 1990, Swami Nikhilananda, 2006). Схему этих оболочек, правда, рисуют по-разному. Для философских объяснений в центре находится Атман, а для практических объяснений йоги в центре находится тело индивида, заключенное во все более тонкие оболочки-тела.
Что сказать по поводу этих, казалось бы, взаимоисключающих схем? Полу-обманчивые афоризмы так и просятся на бумагу: Практика, это часто метафизика, вывернутая наизнанку. Что снаружи, то и внутри. За видимым несогласием часто скрывается глубинное согласие.
Концепция пяти оболочек (кошей), скрывающих Атмана, позволяет представить Кощея (Кош) воплощением маленького иллюзорного «я» (эго). Эго противопоставляется Истинному «Я», Атману (Брахману). Тогда смерть Кощея представляется смертью эго при реализации Атмана. Нужно ли напомнить, что это является центральным моментом Адвайта Веданты (“Who”, 2002).
В виде дуалистической альтернативы только что сказанному можно представить Кощея как противобога, например, как силу косности и сковывающей инертности — Тамас, одетого в пять оболочек наподобие Атмана (который суть а тамас).
Одно спорное примечание: о том, что Кош и Атман могут меняться местами, говорит то, что исходно пять оболочек Тайттирия упанишады назывались Атманами. «То, что здесь в человеке, и то, что там, в солнце, – одно. Кто, зная так, уходит из этого мира, тот достигает этого Атмана, состоящего из пищи, достигает этого Атмана, состоящего из дыхания, достигает этого Атмана, состоящего из разума, достигает этого Атмана, состоящего из распознавания, достигает этого Атмана, состоящего из блаженства» (Сыркин, 1967).
Впрочем, не стоит обманываться современным чисто негативным образом данного героя. О древней, отнюдь не сводимой к негативному, роли Кощея говорит возможное тождество этого героя с Кашьяпой, одним из древних мудрецов-риши, отцом богов, демонов, змей, а также всего человечества (Демин, 2007). В таком варианте позитивное значение получает и женолюбие Кощея. Дальше — больше, Демин приводит санскритский термин кошягара — хранитель казны. И предполагает, что Кашьяпа-Кощей мог быть хранителем казны ведийских богов, а в казне находился и напиток бессмертия амрита. И вот уже златолюбие и бессмертие героя связываются между собой и получают новое, отнюдь не зловещее толкование. Все это крайне гипотетично, и все же вполне законным кажется возникающее сомнение — так ли уж Кощей был изначально противоположен Атману?
С другой стороны, в сказочном космосе с темой Кощея явно переплетается страшноватая мелодия Марены (Морены, Маржанны), богини смерти, зимы и колдовства, одной из жен Кощея (Асов, 2007, Демин, 2007). Ее имя напоминает слова «мор», «мороз», «мрак», «марево», «морочить». (Хотя «кошмар», одновременно вызывающий из памяти имена Кощея и Марены — очевидно пример ложной этимологии.)
Куклы-матрешки подобны оболочкам сути (души, смерти) Кощея. Не она ли, супруга Кощея, Марена, является крестной матерью этих созданий, несмотря на их румяный и жизнерадостный вид? Существуют свидетельства, что на Руси подобные куклы существовали и до того, как заморские игрушки (японские Дарума) сделали их модными (Матрешка-Википедия, 2008).
Яйцеподобные куклы-матрешки наводят на мысль о мировом яйце (из которого в разных мифах вылупляется или мир или некое перво-существо). Не удивительно, что подобие исходного яйца является предметом, магическим способным как губить, так и исцелять (Демин, 2007).
Существует версия сказок о Кощее, в котором действует Марена и где разрушение яйца, несущего смерть Кощея, приводят к гибели мира в огне, которая сменяется потопом (Асов, 2007, Naumov, 1994).
Насколько аутентична эта версия, вопрос не такой простой. (При прохождении материала от одного собирателя текстов к другому на ткань рассказа так или иначе ставятся заплатки. Текст вроде и портится, но одновременно из самой структуры языка, из кладовых памяти добавляется часто совсем не случайный материал. В руках то ли ремесленника, то ли мастера возникает узор, который иногда обнаруживает неожиданную гармонию. Из глубин бессознательного, на сцену выходит теневой, «над-рациональный» мастер. Так происходит и во многих «низких жанрах». Язык по праву является соавтором палиндромов. Ошибки переписчиков текстов, интерполяции в тексте — у всех у них есть невидимые соавторы, которые скрываются за пологом языка. — Мы по крайней мере склонны это допускать.)
В любом случае, в пользу того, что эта версия, так или иначе, отражает некий древний материал, говорят ритуалы славянских народов, которые трудно подозревать в подтасовках. Эти ритуалы включают и сжигание чучела Маржаны в Чехии и Словакии, а также бросание этого чучела в воду — в Польше (Морена-Википедия 2007, Marzanna-Wikipedia 2007). Варианты слегка вывернутого наизнанку мифа о конце мира (гибнет злодей, а мир в результате этого обновляется) разыгрываются снова и снова в ритуалах. Поэтому версии двойной (огненной и водной) гибели мира при попытке убить Кощея, трудно отказать в некоей неочевидной достоверности.
Все сказанное не является попыткой исчерпать богатство образа Кощея. Сказочный образ, подобно реке индивидуален, но одновременно представляет собой и нечто сборное, питается множеством притоков, И часто неясно, где начинается сама река, а где один из его притоков. Мы касались здесь, скорее всего, одного из «притоков» образа Кощея. Выявление главного русла этого образа и, тем более, описание всей системы смысловых потоков явно выходит за пределы данной заметки.
Мы хотели бы только подчеркнуть, что выживание никем до сих пор не опознанного корня «кош(а)», вместе с фрагментом мифологии Веданты, где действуют обозначаемые этим корнем метафизические «оболочки», является примечательным. Тем более, что найден этот сюжет в сказке, в детской комнате современной культуры.
Достаточно впечатляющим на наш взгляд является и другой случай. Известен славянский бог Сварог, бог огня и кузнечного дела (Асов, 2007, Svarog-Wikipedia, 2007, Сварог-Википедия, 2008). Русские слова вор, вар (в прошлом имевший значение горение, огонь) и творчество составляют замечательный кластер однокоренных слов (Тварь, сотворение, творчество…, 2005), к ним примыкают такие «сильные» и «магические», слова как ворожить, ворон, врач, врать, враг, врата, ворот.
Сопряжение воровства и огня сразу вызывает в памяти миф о Прометее (Прометей-Википедия, 2007). Но тут нас ожидает сюрприз. Сейчас считается, что имя Прометея несет в себе ту же констелляцию корней. Произведение имени Прометея из греческого ?????????? (преднамеренный) по современным воззрениям является народной этимологией. Имя Прометея выводится сейчас из прото-индо-Европейского pra math, «воровать». Этот глагол дает существительное pramathyu-s, вор, отсюда и Прометей. С другой стороны pramantha, означает орудие для добывания огня (Fortson, 2004, Williamson, 2004, Prometheus-Wikipedia, 2007). Вряд ли эти примеры являются исключительными в своем роде. Но для мало-мальски убедительного рассмотрения подобных случаев требуется совпадение хотя бы результатов языкового и мифологического анализа.
Многие примеры манят, но пока не поддаются. Вот женщина с птичьей головой, это Сирин, дочь Кощея (Асов, 2007). Вот птица несет человеческое лицо на груди, как современная мать носит дитя. Это Пермские фигурки 8-9 века н.э. (Autio, 2001, см. также Демин, 2007). Возникает вопрос: сопрягаются ли эти образы тотемической (или какой иной) птицы и дочери «прародителя человечества»? Какой-то склад и лад в сопряжении этих образов почувствовать нетрудно. Если Кощей был отцом человечества, то птица-женщина, скорее всего, оказывается нашей старшей сестрой и по совместительству универсальной мамкой-нянькой. Под ее покровительством и защитой, на ее груди наш дух почувствовал и осознал вкус птичьего молока жизни. Правда, для повзрослевшего человечества, такое молоко является скорее ядом. Действительно, послушавший песню Сирина забывает все, и, в конце концов, погибнет (Сирин-Википедия, 2008).